Деревенская юность

Напротив бабушкиного дома в Порогах была большая зелёная поляна...

Напротив бабушкиного дома в Порогах была большая зелёная поляна. До шестидесятых годов на ней останавливались кочевые цыгане. Разбивали шатры и устраивали вечера с танцами и песнями возле костра. О, цыганские песни с надрывом, огневые пляски, звенящие монисто, цветные юб­ки... Много народу собирал этот праздник.

 

Остались с тех пор в наших краях частушки про цыган. Девчата то ли всерь­ез, то ли назло досужим языкам пели:

Выйду замуж за цыгана,
Хоть родная мать убей.
Карты в руки, 
Шаль на плечи
И - обманывать людей.

Но праздник заканчивается, жизнь продолжается. Обычная жизнь обычной деревни. Одна страда сменяет другую: дрова, огород, покос... В доме тоже дел хватает: сами прядут, сами вяжут, запасы на зиму заготавливают.

– Тятя у нас строгий был, – вспомина­ла бабушка, – мы его побаивались. Из до­му нас почти не пускали: работать надо.

Вечера зимой длинные,   скучные. Девчонкам 16-17. А через дом сегодня вечерка. Разве усидишь за прялкой? Лушанка подбивает младшую сестру:

– Манька, давай у мамы на вечерку проситься.

Ту долго уговаривать не приходится. Идут к матери. Но она, зная крутой нрав отца, говорит:

– Идите к тяте.

Отца упрашивают долго, слёзы в ход пускают. Еле-еле упросили, и то с условием: им вручают по куделе и прялке – работа на вечер. Но это уже не беда. Шали на косы и – туда, где смех и песни. 

Там уже подружки. Кто шьёт, кто прядёт, кто вяжет. Горница просторная. В переднем углу божница, как в любом деревенском доме. «Выбитые» занавески на окнах. Буфет с бумажными кружевами на полках. На четверть избы – русская печь. Вдоль стен лавки. На них и разместились девчата. У кого коса через плечо переброшена, у кого короной вокруг головы уложена. И все, даже рыжие, сегодня чернобровы.

Под порогом парни с гармошкой. Принаряжены. В вышитых сорочках. В блестящих сапогах. О чём-то пошептались и решили взять инициативу в свои руки. Гармонист чуть склонил чубатую голову и заиграл. И зазвучали частушки. 

Что, гармошка, не играешь,
Разве лад ломается?
Что ты, милка, не выходишь,
Разве мать ругается? –

как будто спрашивает паренёк с льняными кудрями. 

Кареглазая Зоя в ответ:
Белы рученьки худеют,
На лицо бледнею я. 
Это всё из-за любови,
Дорогой, из-за тебя.
Остальные не заставляют себя ждать.
Ягодиночка на льдиночке,
А я на берегу.
Перебрось ко мне жердиночку, 
К тебе перебегу.

Одна заканчивает, другая подхватывает. Потом вступают невесты, последние денёчки доживающие в отчих домах:

Не ругай-ка меня, мамонька,
За каждую беду.
Опростаю вашу горенку
Во нонешнем году.

И долго ещё переговариваются, перебрасывают из угла в угол горницы частушки – и старые, и только что придуманные, и кажется, нет им конца. 

Но не только пели да работали на вечерках. Случалось, там и расставались, и наоборот, обзаводились воздыхателями. Лушанку вниманием не обходили. Весёлая была, смешливая, коса вокруг головы. Как-то на вечерке парень подходит, глаза в пол и предложение делает:

– Давай с тобой ходить (дружить, значит. - Л.С.).

– А дашь булавку поносить – (по тем временам редкость необыкновенная) – похожу маленько, – и смеётся. То ли правду сказала, то ли шутит. «Походить» им не пришлось. Ту семью признали кулаками (всё-таки у них даже булавка была!) и выслали куда-то. Вся деревня смотрела, как шли они за телегой, как тяжело и бессильно свисали их рабочие мозолистые руки. Прошло много лет. Кочевых цыган в Порогах лет сорок никто не видел. Две-три семьи осели в деревне: надоело по свету горе мыкать. Их дети стали учиться в школе и даже получать высшее образование.

Лушанка стала нашей бабушкой и щедро делилась с нами воспоминаниями о молодости, о жизни российской деревни, об истории страны и своего рода. А мы с сестрами внимательно слушали, запоминали, записывали, чтобы не пополнить ряды не помнящих родства.

Людмила Короткина.

Комментарии

Оставить комментарий

В эти дни отмечает юбилей бывший директор Уваровской школы Александра Романовна Васильева.

Все новости рубрики Люди